Как узнать информацию о том, мог ли кого нибудь усыновить мой отец?

Как я узнал, что меня усыновили 24 года назад

Как узнать информацию о том,  мог ли кого   нибудь усыновить мой отец?

СОВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА УСЫНОВЛЕНИЯ, во избежание психологических травм, рекомендуют сообщать приёмным детям историю их появления в семье как можно раньше — иначе взрослые усыновлённые могут чувствовать, что их жизнь до того, как они узнали правду, была фальшивкой.

ПАПА

Примерно два года назад я почувствовал, что в моей жизни что-то не так. Я не мог объяснить, что именно, но казалось, что схема «кто я такой» просто не складывается. Видимо, у меня началась депрессия. Я пошёл к психотерапевту и там понял, что часть моих проблем и вопросов к миру связаны с моими отношениями с отцом, который умер одиннадцать лет назад.

Пока он был жив, у меня было ощущение, что мой папа от меня отгораживается. Почему мы не были так близки, как могли бы быть? Я спрашивал об этом маму, но каждый раз она отвечала, что папа просто много работал, чтобы прокормить семью, и не мог уделять мне много времени. «Но мы всё равно тебя любили», — говорила мама.

В моём детстве мама всегда говорила за двоих, за себя и за папу. Папа не очень много со мной разговаривал. В некотором смысле папа был инструментом, чтобы управлять мной: когда в начале переходного возраста мама не справлялась с моей вспыльчивостью, она звала папу. Я помню, что прятался в своей комнате, забаррикадировавшись там.

Папа не был тираном, просто у нас не было никакой близости, я никогда не чувствовал теплоты от него, он никогда меня не подбадривал. Так я его и запомнил — мы сидели в отдельных комнатах, встречались в коридоре и за столом на кухне, молча ели, папа смотрел телевизор.

Когда я доедал, я вставал и клал тарелку в раковину — это был весь наш семейный вечер.

Папа просто много работал — на какое-то время я принял это мамино объяснение и думал, что успокоился. Но это не решало моих проблем, а только маскировало их. Я не мог двигаться дальше ни по работе, ни в отношениях с людьми, ни в своих отношениях с миром. У меня было ощущение, что я застрял на каком-то уровне, а следующую ступеньку просто не вижу — куда мне идти и зачем.

Почему мы никогда не смотрели и не пересматривали видео, где я был маленький? Почему родители никогда не рассказывали ни одной истории о том, как мама была беременна мной? Мои подруги, у которых есть дети, постоянно вспоминали, как одной во время беременности всё время хотелось плакать, а другой — в «Макдональдс». А мама ничего такого не рассказывала. Но я всё время спорил с собой: почему она должна была мне об этом рассказывать? Может быть, это был тяжёлый для неё период.

Ещё я часто думал о наших семейных фотографиях — у нас их было много, особенно из юности моих родителей. А моих совсем детских фотографий у нас не было.

Я спрашивал у друзей, есть ли у них фотографии, где их забирают из роддома? У многих были. Но я сам себе объяснял их отсутствие тем, что, наверное, моя мама суеверная и не разрешила меня снимать.

Первые фотографии у меня появились, когда мне было примерно полгода. В общем, всему, что мне приходило в голову, я находил оправдания.

МАМА

Два месяца назад я проснулся и подумал, что всё-таки что-то не так. Я думал об этом весь день на работе, снова стал спрашивать друзей о фотографиях из их детства, о рассказах их мам.

Ещё я вдруг вспомнил, что у меня было свидетельство о рождении от другого числа — с разницей в несколько месяцев с моим днём рождения. Мама говорила, что это копия, потому что первое потерялось.

Но она настолько аккуратный человек, что хранит даже копию моего первого паспорта в отдельной папке в комоде, и на этой папке стоит подпись «Копия первого паспорта Юры». Мама просто не могла потерять моё свидетельство о рождении.

И самое главное — когда смотришь на друзей и их родителей, сразу видишь, кто чья копия, в любой семье ребёнок похож на папу или маму. А я смотрел на свои фотографии и понимал, что ни на кого не похож. Но я снова и снова себя переубеждал — может, у меня глаз замылился? Спросил у друзей, они сказали: «Юра, ты правда не похож на них».

Это всё сложилось в цепочку каких-то неувязок и нестыковок, которые надо было как-то разрешить, но непонятно как. Пока не спросишь, не узнаешь, а спрашивать страшно, это не вопрос из категории «спросил и забыл». Такой вопрос надо чем-то подкреплять. Даже если ты прав — придётся объяснять, как ты это понял. А если тебе скажут, что ты не прав, нужно будет объяснить, почему ты так думал.

Я нервничал весь день и понимал, что не могу поехать домой, потому что мама увидит, в каком я состоянии, и начнёт задавать мне вопросы. В этот момент мне написала подруга и позвала в гости. Я рассказал ей о своих терзаниях, и она меня спросила, что будет, если ответ окажется таким или иным. Я сразу сказал, что ничего не изменится, моя мама останется моей мамой, но я боюсь её обидеть.

Приехал домой в час ночи, мама не спит, встречает меня. Я подумал, чего она не спит? Может, это ещё один повод поговорить прямо сейчас? Я не знал, с чего начать, с извинений? Или с каких-то историй, которые подведут к вопросу? Мне кажется, даже если неделю готовиться к такому разговору, ты всё равно не будешь к нему готов, у тебя просто все слова улетучатся.

В общем, я взял себя в руки и сказал: «Мам, я, наверное, сейчас могу тебя обидеть, но ты не обижайся, у меня такой вопрос…» Мама вскочила с кровати: «Что случилось?» Я продолжил: «У меня тут много мыслей, ещё раз повторяю, ты, пожалуйста, не обижайся».

В комнате горел только ночник, везде свет выключен, и я всего её лица не видел, но видел глаза, которые стали огромными. Мне кажется, я даже слышал, как у неё сердце стучит. И я понимал, она нервничает, но какое-то время ничего не мог сказать. Правда, мне так хотелось знать правду, что любой исход событий меня успокоил бы.

В итоге я сказал: «Мам, мне кажется, что я не ваш родной сын с папой».

Молчание. Я не знаю сколько оно длилось, потому что я сказал и у меня в ушах зазвенело. И вот я сижу и понимаю, что-то сейчас будет, к чему я на самом деле не готов, хотя вроде бы готовился. И тут мама говорит тихим-тихим голосом: «Да, ты прав».

Какие эмоции у меня были в тот момент? Никаких, потому что мама начала плакать. И я не успел подумать, побежал её обнимать, и у меня тоже потекли слёзы. Мама сказала: «Я очень боялась, что ты от меня уйдёшь». Хотя я в жизни о таком не думал на самом деле. И сейчас не думаю. Но опасения мамы меня не обидели, я её понимаю.

Она сказала, что хотела рассказать, когда мне исполнилось восемнадцать лет, но увидела, что я к этому не готов. И я согласен с ней, в тот момент я правда не был готов, всё случилось самым правильным образом. Для меня просто немыслимо, как она смогла хранить эту тайну двадцать четыре года.

И я, если честно, сам удивился, что смог её об этом спросить.

Мы просидели с ней до шести утра, у меня было много вопросов. У меня как будто камень с души упал. За эти пять часов, которые мы проговорили, решились, кажется, восемьдесят процентов моих проблем, всё встало на свои места.

Я видел реакцию мамы — она выдохнула в один момент. Мы сидели на кухне, она сделала огромный вдох и выдох. И я понял, что теперь пойдёт совсем другая жизнь. На следующий день мы поехали в «Ашан» и, кажется, скупили его целиком. Мы просто шли мимо полок, и мама говорила: «Я хочу розовую швабру». И я говорил: «Берём».

«Я хочу кофемашину». Мы взяли эту машину. «А давай кому-нибудь такую подарим?». Помню, у нас в телеге оказалось две кофемашины, шесть огромных багетов. С кунжутом — мне очень хотелось, с сыром, с беконом, обычный и ещё какой-то. Когда мы подошли к кассе, нам было очень весело.

Мы не заметили, как пролетело часа три с половиной.

Когда мы приехали домой, я говорю: «Мам а что мы с тобой купили?» Зачем нам было столько багетов? Зачем нам две кофемашины? А два огромных пакета с чипсами? С беконом и с сыром. Мы их не съели, мы их потом выкинули, они отсырели. Но это была терапия. Мы себя чувствовали очень близкими людьми, лучшими друзьями.

Я

Мама рассказывала, что практически ничего не знает о моих биологических родителях. Я сейчас называю их «родителями», но для меня это очень сложное слово, в нём много эмоций. Мама их ни разу не видела. Меня родила женщина, у которой уже был один ребёнок, от какого-то случайного мужчины, мама говорила, что это был солдат. При рождении меня звали Сергей Сергеевич Жданов.

Папа и мама прожили вместе тридцать шесть лет и шестнадцать из них пытались завести детей, поэтому они решились на такой шаг. Мама рассказала, что они приехали в дом малютки просто посмотреть, как там всё устроено, и ей стали показывать детей.

«Я подошла к каждой люлечке, вас там было несколько, подошла к тебе, а ты лежишь, смотришь на потолок и как будто там что-то ищешь, а потом увидел меня и закричал. Я голову убрала, ты перестал кричать, снова на тебя посмотрела, ты снова кричишь. Я не знала, дадут ли мне вообще усыновить ребёнка, но я стала носить тебе пелёнки и еду.

Две недели это продолжалось. Потом позвонили, говорят, приезжайте, вы прошли медкомиссию. Я сломя голову бегу в дом малютки». Главврач по правилам должен был рассказать маме обо всех детях, кто чем болеет, у кого кто родители, чтобы она могла решить, кого забирать.

Но мама не стала ничего слушать и сказала: «Мне ничего не надо, я хочу именно этого мальчика забрать».

Меня назвали Юрием Владимировичем Мельниковым, поменяли дату рождения с 18 июля на 23 декабря. Я читал потом, что тайна усыновления разрешает изменение даты в пределах полугода, чтобы родители могли как-то замаскировать появление ребёнка, если им это важно.

Мама говорила: «Мы всё поменяли, сделали новую дату рождения, нам выдали документы, всё вроде бы хорошо, а я хожу по квартире с тобой на руках и думаю — ведь я же последнее у тебя забрала, что у тебя было от рождения, дата и имя, и я так не смогла». Она обратилась в суд, чтобы изменить мою дату рождения в документах на настоящую, поэтому у меня и было то самое свидетельство о рождении с другой датой.

Я считаю, что моя мама — героиня: когда ты вынашиваешь ребёнка девять или даже семь месяцев, у тебя просыпается материнский инстинкт, ты успеваешь подготовиться к этому, в твоей голове это как-то укладывается. А тут за две недели всё решилось.

Мне кажется, со временем я тоже усыновлю ребёнка. У нас рядом с домом раньше был детский дом — небольшой и детей немного. А ещё огромная детская площадка. И мне всегда было обидно, почему дети из детдома всегда были отдельно, их никуда не брали.

Они держались своей стайкой. Они просто боялись.

Ещё я спросил маму, как ей кажется, не поэтому ли у нас были такие сложные отношения с отцом, не такие, как мне хотелось или нам хотелось вместе? Мама ответила, что да, наверное.

Родители познакомились, когда маме было четырнадцать, а папе шестнадцать, и с тех пор больше не расставались — кроме одного случая, когда маму положили на десять дней в больницу, а папа один уехал в запланированный отпуск. А потом появился я, и маме пришлось выбирать между мной и папой, который привык, что всё её внимание направлено на него.

Наверное, папа тоже хотел моего появления, но просто оказался к этому не готов. Мама говорит, что папа был совершенно не против усыновления, но когда вас становится не двое, а трое — это другая ситуация.

Я был обижен на отца, я десять лет с момента его смерти пытался понять, почему он был таким отстранённым. Мама всё время возила меня по разным циркам, театрам, дни рождения мне устраивала, а папы как будто не было. Теперь всё стало понятно, но я никого не виню.

Искать мужчину и женщину, от которых я родился, не хочу. Интересно, конечно, почему они так поступили. Но если бы я остался у той женщины, у меня была бы совершенно другая жизнь, а мне другой не надо. И ещё есть вопрос — на кого я похож больше, на папу или на маму. Мне это до сих пор интересно. Но я понимаю, что ответ уже не узнаю.

Оригинальная статья:

https://www.wonderzine.com/wonderzine/life/experience/241545…

Источник: https://pikabu.ru/story/kak_ya_uznal_chto_menya_usyinovili_24_goda_nazad_6558090

Я усыновила новорожденного ребенка

Как узнать информацию о том,  мог ли кого   нибудь усыновить мой отец?

Юлия Дверницкая из Владивостока — о борьбе с собственными страхами, внезапном декрете и открытиях

40-летняя Юлия Дверницкая уже три года воспитывает приемного сына во Владивостоке. Ее история не совсем типичная. Как правило, люди усыновляют или берут под опеку детей постарше.

Но девушка решила: ее приемный сын будет совсем маленьким, и забрала новорожденного Ваню почти из роддома. Со своим единственным ребенком она хотела пройти через все этапы материнства.

Юлия рассказала нам о том, как принять непростое решение об усыновлении и есть ли для этого подходящие моменты.

С мыслью о том, что у меня будет приемный ребенок, я жила много лет. К 37 годам в моем «багаже» уже был развод, а своих детей не появилось — так сложилось.

Но мечта была мечтой, а осознанное решение, что пора ее реализовать, пришло в один день. Этот момент я хорошо помню. Было 5 февраля 2014 года. Мы пили кофе с подругой. Я рассказала, что хотела бы стать мамой и давно подумываю об усыновлении. Подруга удивилась и спросила: «Так почему ты не сделала этого до сих пор?». Эти слова стали для меня ключевыми.

Я задумалась, что меня останавливает? Есть жилье, стабильная работа. Смогу ли я родить собственного ребенка? Поняла, что в ближайшее время вряд ли. Кандидатуры на роль отца в моей жизни на тот момент не было, а рожать «для себя» и обманывать мужчину — не про меня.

https://www.youtube.com/watch?v=_op_akiBxDY

Уже на следующее утро я приступила к действиям. Составила план на три ближайшие месяца: расписала по датам, когда и как буду собирать информацию об усыновлении, подготавливать необходимые документы.

Сейчас, оглядываясь назад, я не перестаю удивляться, как гладко складывались обстоятельства: на пути к усыновлению я не встретила ни одного препятствия. Видимо, это и был самый подходящий момент для осуществления мечты, когда всё вокруг способствовало.

Я уложилась в тот срок, который отвела себе для подготовки к материнству. Ровно за три месяца собрала все необходимые документы, прошла медкомиссию, прослушала курс обучения в школе приемных родителей (без этого курса усыновление невозможно — Прим. ред.).

На сомнения я не потратила ни минуты: была уверена, что справлюсь с любыми обстоятельствами. Чтобы отказаться от моей идеи, не было ни единой причины.

Составляя заявление на усыновление для органов опеки, я указала, что хочу взять совсем маленького ребенка — возрастом от нуля до года. Мне хотелось пройти вместе с малышом все этапы материнства: наблюдать, как он растет и развивается с первых дней.

Сначала я была уверена, что хочу девочку — дочку. Но после общения с психологами и педагогами в школе приемных родителей, поняла, что готова усыновить ребенка любого пола.

Спустя три месяца, в августе 2014 года, мне позвонили специалисты органов опеки, и сказали, что для усыновления есть новорожденный мальчик. Он находился в краевой детской больнице, болел пневмонией. Родная мама отказалась от него прямо в роддоме. Как только ребенок поправился, я забрала его домой. Ване на тот момент было около двух недель. Это имя дала ему я.

Изначально я взяла Ваню под опеку, и через несколько месяцев мы прошли официальную процедуру усыновления. Таков порядок. Теперь он — Иван Дверницкий. Для меня важно, чтобы он носил имя, которое дала я, и мою фамилию.

Для меня не стоял вопрос — опека или усыновление. Только последний вариант.

Конечно, когда ребенок находится под опекой, семья получает дополнительные выплаты от государства, а мне, как маме, воспитывающей его в одиночку, деньги были не лишними.

На тот момент это было около шести тысяч рублей, сейчас сумма уже больше, так как ежегодно индексируется. Но я приняла решение, что факт усыновления для меня важнее. И не пожалела об этом.

На работе я получила декретный отпуск, как обычная мама. Работала экономистом в крупной компании. Не могу сказать, что руководство обрадовалась моему внезапному декрету, но меня поддержали.

Усыновители и опекуны имеют те же права на декрет, что и кровные родители. Сначала я ушла в отпуск после усыновления. Эти 70 дней аналогичны отпуску, который получает женщина по беременности и родам. Затем я оформила отпуск по уходу за ребенком до трех лет.

В нашей стране пособие по уходу за ребенком выплачивается только до полутора лет, так что по истечении этого срока я вышла на работу на неполный рабочий день.

Мне вновь благоволили обстоятельства: нам с Ваней удалось получить место в ясельной группе нового детского сада недалеко от дома. Утром я уходила на работу, а забирала сына из садика после его дневного сна.

Сейчас я по-прежнему работаю неполный день — нам с Ваней так комфортно. К счастью, Трудовой кодекс РФ это позволяет.

С появлением ребенка я стала ценить российские законы, предоставляющие массу привилегий родителям. Это и долгий отпуск по уходу за ребенком, и возможность работать неполный день, и оплачиваемые больничные, когда сын не здоров. Всё это позволяет мне без проблем растить ребенка самой, без мужа.

Факт, что сын не рожден мной, а усыновлен, я от окружающих не скрываю. Не буду скрывать этого и от Вани. Когда он достигнет определенного возраста и начнет спрашивать, как появился на свет, я расскажу ему нашу историю.

Долгое время я не знала, как именно буду говорить на эту тему с сыном. Но буквально недавно в школе приемных родителей я прослушала небольшой курс «Мамина сказка».

Специалисты учили нас в игровой форме рассказывать детям о различных жизненных аспектах, в том числе — об усыновлении. И хотя сказку я пока не написала, у меня уже появилось понимание, как найти для Вани нужные слова.

К тому же, он уже начинает интересоваться своим появлением на свет, как и другие дети. Сообщить ему, как мы стали семьей — моя зона ответственности.

Я знаю, что информация о родной маме когда-нибудь станет для Вани важна. Все данные, что смогла собрать, я передам ему.

С того момента, как я забрала Ваню домой, начались радости и открытия. Он ежедневно удивлял меня и продолжает делать это до сих пор. С первых дней я радуюсь каждой его улыбке, каждому слову и движению. Помню, как мы с ним в первый раз хохотали вместе.

Нельзя сказать, что Ваня заполнил мою жизнь — я всегда жила с интересом, меня окружали прекрасные люди. Но с появлением сына каждый мой день теперь наполнен особым смыслом. Все рано или поздно задумываются, для чего мы живем и что оставим после себя в этом мире. Теперь у меня есть ответы на эти вопросы.

Смысл моей жизни касается не только Вани. Конечно, я передам ему всё, что у меня есть, поделюсь частичкой своей жизни. Всё это останется с ним. Но также я знаю, что многое даю своим друзьям — свою жизнерадостность, оптимизм — и знаю, что это важно для них.

Я надеюсь, что мой пример поможет и другим людям. В социальных сетях, где я делилась историями из нашей с Ваней жизни, мне писали незнакомые люди и благодарили. Я была бы рада, если бы смогла помочь тем, кто только задумывается об усыновлении: показать на своем примере, как справиться со страхами и сомнениями, вдохновить кого-то взять ребенка в семью.

Год назад приемной мамой стала моя близкая подруга. Она взяла девочку прямо из роддома. И знаете, я вижу, как меняется этот мир по отношению к одиноким детям. Недавно я узнала, что только в нашей с Ваней детсадовской группе три усыновленных ребенка. И мои коллеги по работе буквально месяц назад взяли из детского дома двух мальчиков.

Всё это обнадеживает. Сбывается вторая мечта. Первая была стать мамой, а вторая — чтобы каждый одинокий ребенок нашел свою семью. Чтобы наше общество считало усыновление обыденным явлением, нормальным поступком, а не героизмом.

Источник: https://www.the-village.ru/village/children/children-experience/279444-ya-usynovila-novorozhdennogo

«Все говорят, ты не родная». Как государство защищает тайну усыновления от самих усыновленных

Как узнать информацию о том,  мог ли кого   нибудь усыновить мой отец?

Жительница Челябинска Ольга Ледешкова всю жизнь пыталась узнать, кто ее биологические родители. Несколько лет назад ей диагностировали генетическое заболевание, и информация о родственниках стала необходима.

ЗАГС, архивы и суды отказывали Ледешковой под предлогом отсутствия согласия биологического родителя на раскрытие тайны. Спустя три года тяжб Ледешкова узнала имя матери и теперь ищет отца.

Софья Вольянова рассказывает ее историю.

в социальных сетях:

Зимой 1987 года в Челябинске семилетняя Ольга Шелехова (девичья фамилия Ледешковой — прим. К29) возвращалась домой из школы вместе с одноклассницей. «А ты знаешь, что ты приемная?, — неожиданно спросила подруга. — Все говорят, ты не родная своим родителям».

Дома Ольга спросила маму, правдивы ли школьные слухи. Родители все отрицали, но девочка все равно сомневалась. Позже она заметила, что дома нет ее младенческих фотографий. На первой фотографии в семейном архиве полуторагодовалая Ольга сидит на стульчике, рядом стоит бабушка.

Более ранних снимков она так и не нашла.

личный архив Ольги Ледешковой

В 2009 году Ледешкова уже была уверена, что ее удочерили: она обратилась в роддом, где по семейной легенде рожала ее мать.

Там сообщили, что новорожденных с таким именем в учреждении никогда не регистрировали, а 1 июля 1980 года — в указанный в документах день рождения Ольги — ни одна пациентка не рожала.

В том же году женщина обратилась в городской архив Челябинска с просьбой предоставить информацию о биологических родителях, но архив отказал — бумаги обещали выдать только если Ледешкова получит согласие приемных родителей.

Через год архив снова отказал, и Ольга отправила запрос в единственный роддом города Златоуста, где жила с родителями до 17 лет. Но и там документов на Ольгу Шелехову тоже не нашлось.

Ледешкова решила больше не думать о своем удочерении, но в 2014 году состояние ее здоровья резко ухудшилось. В 2015 году 35-летняя Ледешкова после родов третьего ребенка всё же обратилась к врачам: «Когда я была беременна, у меня очень сильно начала трястись голова.

Я ходила и стыдилась, пыталась это остановить, но я не могла ничего с этим поделать. Мне поставили диагноз „дистонический тремор“ (у Ледешковой диагностирован ряд генетически обусловленных заболеваний, в том числе дистония и дистонический тремор — прим.

К29) и спросили, есть ли у кого-то в родне такое заболевание. А мне-то что ответить, если я не знаю никого из своих родственников? Ну и мне [врачи] написали, что анамнез жизни неизвестен, но вероятнее всего, это наследственное заболевание.

Это меня и [снова] подтолкнуло к поиску родственников».

Вскоре Ольге поставили еще один диагноз — открытую внутреннюю гидроцефалию (заболевание, при котором в головном мозге скапливается большое количество цереброспинальной жидкости — прим. К29). Врачи спрашивали, употребляла ли ее мать алкоголь во время беременности, но Ольга не могла ответить ни на какие вопросы о родственниках.

Информация о них помогла бы женщине узнать, как аналогичные болезни воздействовали на ее семью, скорректировать план лечения и предположить, какие проблемы со здоровьем проявятся у ее детей.

В марте 2017 года Ледешкова решила обратиться к юристам К29, которых ей посоветовала создательница сообщества «Взрослых усыновленных» Марина Трубицкая.

К январю 2017 года Ледешкова собрала документы, которые могли помочь узнать имена биологических родителей. Решение исполнительного комитета Ленинского райисполкома Златоуста об удочерении она получила после «четырех запросов и личного посещения архива со скандалом».

В решении был указан номер ее изначального свидетельства о рождении. Свидетельство об удочерении Ольге помог получить приемный отец: он лично написал заявления в ЗАГС с просьбой выдать документ. Он же рассказал, что Ольга на самом деле родилась 15 июня, а не 1 июля, как было указано в документах после удочерения.

Тогда Ледешкова узнала свое настоящее имя — Платонова Светлана Павловна. Но и в этом документе не было информации о биологических родителях. «Дальше нужно было согласие от моих приемных родителей [на раскрытие тайны усыновления], я еле-еле их уговорила.

Это, конечно, ужасно — вести как на заклание своих родителей, чтобы они согласились», — вспоминает Ледешкова.

Согласие приемных родителей — ключевой момент в таких историях. Если согласие есть, имена биологических родителей должны раскрыть без судебных разбирательств.

Но в случае Ледешковой возникла правовая коллизия: ЗАГС города Златоуста воспринимал тайну усыновления в России как абсолютную, — поясняет представитель Ольги в суде, старший юрист К29 Максим Оленичев.

Сотрудники ЗАГСа считали, что за любое разглашение информации об удочерении Ольги их привлекут к уголовной ответственности. Это не так: по закону «Об актах гражданского состояния» тайну усыновления нельзя разглашать только без согласия усыновителей.

Анастасия Курилова/«Коммерсант»

«Механизм защиты тайны усыновления и удочерения не предполагает ответственности, если есть воля усыновителя на раскрытие тайны.

Напротив, согласие усыновителей — единственное обстоятельство, указывающее на необходимость раскрытия», — поясняет Оленичев.

Ольга пожаловалась на отказ ЗАГСа в прокуратуру, но ведомство решило не вмешиваться и заявило, что сведения о биологической матери — персональные данные, которые можно получить только с ее согласия. Получить такое согласие Ольга, конечно, не могла.

С апреля 2017 года по март 2018 года Ольга Ледешкова и Максим Оленичев прошли суды трех инстанций: Златоустовский городской суд, Челябинский областной суд и Судебную коллегию по административным делам Челябинского областного суда. Все судьи пришли к одному выводу: права биологической матери будут нарушены, если ЗАГС раскроет ее персональные данные.

Ледешкова подчеркивает, что с самого начала они объясняли судьям, что раскрытие тайны усыновления необходимо по медицинским причинам.

«Для раскрытия генетики моей семьи, что у меня там вообще такое творится, чтобы не допустить браков с близкими родственниками, [чтобы понять, какие] заболевания могут передаться потомству.

Я являюсь носителем гена хореи Хантингтона (генетическое заболевание нервной системы, при котором прогрессируют беспорядочные, отрывистые, неконтролируемые движения и психические расстройства — прим. К29), и он может передаваться [детям]».

После решения областного суда Оленичев подал кассационную жалобу в Верховный суд, где ее приняли к рассмотрению, хотя, по его словам, на этом этапе отсеивается большинство жалоб.

Дело отправили на пересмотр в Златоустовский горсуд, который в мае 2019 года постановил удовлетворить иск Ледешковой и обязал Златоустовский ЗАГС выдать ей информацию.

Суд посчитал, что информация нужна для выяснения генетической истории семьи, оценки риска появления наследственных заболеваний у детей Ольги и риска брака с близкими родственниками. 15 июля 2019 года Ольга получила справку из ЗАГСа со сведениями о своей биологической матери.

«Верховный суд впервые сформулировал правовую позицию: „При условии осведомленности усыновленного лица о факте своего усыновления такому лицу не может быть отказано в предоставлении сведений о его происхождении“. Мы добились прецедента. Но до сих пор встречаются случаи, когда по надуманным основаниям суды отказывают в удовлетворении таких исков. Сказывается косность мышления», — говорит Оленичев.

Верховный суд усомнился в том, что раскрытие информации о биологической матери будет вмешательством в ее личную жизнь. По мнению ВС, суды предыдущих инстанций так и не смогли объяснить, какие именно права женщины будут нарушены в этом случае.

Ледешкова встретилась с биологической матерью еще до того, как ЗАГС все-таки выдал информацию. Она обратилась в программу «Пусть говорят» — продюсеры программы нашли двух женщин, одна из которых могла оказаться матерью Ольги.

Результаты проведенного анализа ДНК показали, что ДНК Ольги и одной из найденных программой женщин совпадают. «Мать не проверялась [у медиков], [в молодости] она выпивала, да и сейчас в запой может уйти. После передачи она сказала: „Нет, я здоровая, со мной все хорошо“.

Даже разговаривать со мной не стала и убежала», — вспоминает Ольга

Любовь, биологическая мать Ольги утверждает, что женщина унаследовала заболевания от отца. На «Пусть говорят» Ольга надеялась найти и его — тест ДНК сдали два потенциальных отца, но результаты были отрицательными. Один из них значился в графе «отец» свидетельства о рождении Ольги. Любовь объясняет, что забеременела в 15 лет, партнеров у нее было несколько.

Биологическая мать Ледешковой Любовь
личный архив Ольги ЛедешковойВладимир Крафт, потенциальный отец Ледешковой
личный архив Ольги Ледешковой

После участия в программе Ольга познакомилась со сводными братом и сестрой: 34-летним Денисом и 30-летней Светланой. Любовь утверждала, что у всех троих детей разные отцы.

«Прошло месяца два после передачи, наверное. Я все спрашиваю: «Кто мой отец?». Она психует и говорит: «Съезди в Копейск, там живет родня моего бывшего мужа — Владимира Крафта (отец брата Ольги, Дениса), может, они тебе что-то скажут. И в то же время она говорит, что мы с братом неродные. Но я похожа на этого мужчину [Крафта] больше, чем сам брат», — рассказывает Ольга.

Крафта Ольга так и не нашла: он повесился несколько лет назад. Но с его родственниками — сестрой и матерью — которые сейчас живут в Германии, женщине все-таки удалось связаться. Они рассказали, что сомневаются и в родстве с братом Ольги. Родственники Крафта согласились пройти тест ДНК. Денис и Светлана с помощью теста тоже хотят проверить, правда ли они не родные дети Крафта.

Тест пока не делали.

Любовь, узнав об идее тестирования, уехала в село Усть-Пит, где больше 30 лет назад выходила замуж за отца Дениса. Никто из детей Любови не знает, зачем она туда отправилась.

По словам юриста Макса Оленичева, статистики таких дел в России нет.

О такой статистике не знает и Марина Трубицкая, создатель объединения «Взрослые усыновленные»: «Теоретически, и суда у Ольги Ледешковой не должно было быть, если бы в ее Челябинской области вдруг так все не уперлись.

Для самих усыновителей тайны данных биородителей нет, а ее отец ее поддерживал в желании все узнать, просто забыл что когда-то видел в документах. Другие усыновители без проблем такие данные получают, и ни про какие персональные данные им не говорят».

В интернете встречаются единичные упоминания таких случаев. В начале 2019 года пользовательница ЖЖ miss_elena рассказала, что судится с ЗАГСом, который отказался предоставить сведения о ее биологических родителях. В июне 2017 года житель Ставрополя Кирилл Белоусов обжаловал аналогичный отказ ЗАГС.

В 2016 году житель Усолья-Сибирского подал иск в Кировский районный суд города Иркутска, чтобы узнать тайну своего рождения.

Петербурженка Ольга Шестакова тоже долго пыталась узнать сведения о своих биологических родителях, в итоге неизвестный прислал ей фотокопии оригиналов документов — так она встретилась с матерью.

Петербурженка Ольга Шестакова тоже несколько лет пыталась узнать имя своей биологической матери. Она рассказывает о том, в чем сложность и ее дела и почему надо менять законодательство в области усыновления.

Марина Трубицкая объясняет, что трудность и время поиска биологических родственников в России зависит от того, живы ли усыновители, что они помнят и готовы рассказать, хватает ли у усыновленного смелости заговорить с ними на эту тему: «Могут обманывать, что ничего не знают или что про мать было ничего не известно. Иногда это правда. Иногда это было нелегальное усыновление и следов действительно нет. Могут все рассказать и тогда кто-то сразу находит кровных родителей в интернете. Кого-то сами кровные родители ищут, а кто-то оставил в отказной фальшивое имя и следов нет. Кто-то [ищет] через частных детективов, кто-то пытается через ДНК, но для этого [в России] пока базы сдавших нет».

В европейских странах до сих пор нет консенсуса по раскрытию тайны усыновления, объясняет юрист К29 Максим Оленичев. Европейский суд по правам человека исходит из национального законодательства.

По словам Оленичева, практика ЕСПЧ в этой сфере пока не сформирована, но суд стремится установить равновесие между правами заинтересованных лиц — биологических родителей и ребенка, отданного на усыновление.

В США гражданам тоже приходится бороться в судах за право раскрыть тайну своего рождения. Все зависит от того, как происходила процедура усыновления: если оно было открытым (когда биологические и приемные родители общаются между собой и обмениваются информацией о ребенке — прим.

К29), то проблем с получением сведений нет. Но в случае закрытого усыновления (оно сейчас, скорее, редкость, чаще такой тип применяют в случае усыновления детей из других стран или если семья усыновляет ребенка через агентство — прим.

К29) сведения о биологических родителях считаются засекреченными и получить доступ к ним очень сложно.

Издание Self рассказало историю жительницы штата Юта Нэнси, которая хотела узнать имена родителей и получить медицинскую историю семьи. Врачи всю жизнь некорректно диагностировали заболевания Нэнси: вскоре после рождения у нее обнаружили наследственное заболевание нейрофиброматоз, характерное появлением множества опухолей.

Из-за этого девочку не брали в приемные семьи, и она на протяжении шести лет жила в медицинских приютах. Ее удочерили только после того, как врачи опровергли этот диагноз. Медики годами искали причины ее плохого самочувствия и болезней, что было трудно сделать без опоры на семейную историю болезни.

Во время беременности ей диагностировали Синдром Клиппеля — Треноне — Вебера (расстройство имеет характерные черты в виде классической триады: капиллярную гемангиому, называемую винным пятном, гипертрофию мягких тканей и костей, пороки развития вен — прим.

К29) Тогда Нэнси поняла, что хочет узнать медицинскую историю биологической семьи и спустя несколько лет добилась раскрытия тайны удочерения через суды.

В июне этого года издание Newsday написало о случае Ларри Дэлла из штата Нью-Йорк, который 11 лет назад узнал о том, что был приемным ребенком. Дочь Дэлла нашла документы об этом в доме его умершей матери. Власти штата с 1938 года не раскрывают тайну усыновления — и за последние десять лет Дэлл так ничего и не смог узнать о своих биологических родственниках.

в социальных сетях:

ТЕКСТ: Софья Вольянова

Источник: https://team29.org/court/adopt/

Жилищный вопрос
Добавить комментарий